Гроб на колесиках (из музейных историй)

История о гробе на колесиках началась для меня с подготовки к выставке «Эники-беники или заклинания детства» в Особняке Румянцева (филиал Петропавловской крепости). Дело в том, что на экспозиции у меня был целый блок, посвященный детским страшилкам. Но чего-то мне не хватало. Меланхолично посидев и подумав, я поняла: гроба!

Я радостно представляла, как я на нем буду разъезжать по Особняку Румянцева, и отгоняла мысли о том, сколько он займет места в моей небольшой квартире.

Слишком серьезный для меня плотник попросил за гроб 20 000 рублей. Я, пробурчав себе под нос, что за такие деньги куплю готовый и с крышкой лично для себя, удалилась страдать. Не долго. Потому что решила обзвонить кладбища. Вдруг у них дешевле?

Звонок в мастерскую при Порошкинском кладбище запомнился. Почему-то сделав свой низкий голос писклявым, я стала гнусавить:

— Извините, пожалуйста, это Музей смеха вас беспокоит. Вы только не смейтесь. Не могли бы вы продать нам небольшой гробик без крышки? Мы к нему колесики приделаем. А размер небольшой, 1,5 м, чтобы в мою машину влезал, мне его возить часто надо.

После пяти минут здорового смеха мне предложили приехать на производство.

Я испуганно пискнула:

— А стоить сколько будет?

— 600 рублей, — прогрохотали мне в ответ.

— Еду, — выдохнула я.

Гроб был прекрасен: крепенький, с ручками и без крышки.

 

Следующим этапом было сделать гроб экспонатом, который напоминает не о человеческом горе, а о человеческом бесстрашии. Ведь когда мы в детстве рассказываем страшилки, мы смехом перебарываем страх смерти. Умение принять смерть и не сломаться, не подчиниться ей духом — важный этап взросления. И гроб поехал на доделку к художнице Елене Мининой. И тут не обошлось без казуса.

 

Я с друзьями поднимала гроб по лестнице, а за нами шла тетка, явно из простых, которые — «что видят, то и поют».

— О, гроб! — глубокомысленно заявила она.

— Гроб, — меланхолично подтвердила я.

— А крышка где?

— А на крышку мне денег не хватило, — совершенно честно ответила я. Почему она прекратила со мной разговаривать?

Но этот случай меня не насторожил. Отношения со смертью у всех разные. Раньше в русских селах домовину для себя делали заранее. Ее не боялись, это была естественная сторона жизни. В мегаполисах, особенно таких, как Москва и Питер, смерть изгоняется из быта как что-то неприличное. Есть даже циркуляры, запрещающие держать тело в гробу в квартире. Возникает странный феномен: смерти как бы нет, человек с ней не встречается, и отсюда смерть близкого становится не болью потери, а ужасом. Например, в Волгограде, городе с миллионным населением, когда гроб ставят у подъезда, соседи прощаются и кладут под него цветы. Идешь по улице, а у подъезда прямоугольник из цветов. И вздохнешь, вспомнив о бренности. И подумаешь о своих близких, острее ощутив, как соскучился по ним и как надо ценить отпущенное время.

Но вернемся в Питер. В 7 утра художница Лена Минина была захвачена в плен. Соседка по коммуналке, привлекая в свидетели сожителя — волосатого и пузатого мужчину в трусах, вывизгивала свои претензии по поводу того, что у дверей Лениной комнаты притулился гроб. Надо видеть этот коридор. Там только слона нет, все остальные зверюшки присутствуют. Но визжать в ухо сонному художнику — дело бесполезное. Глубокомысленно буркнув, что это не гроб, а декорация, Лена удалилась спать.

 

Гроб получился милым, с глазками впереди, нарисованными костяшками внутри и портретом бабы-яги. А когда Рома Маширов прикрутил колесики, он, на мой взгляд, стал неотразим. И я его поволокла в черную комнату выставочных залов особняка Румянцева, где складировала потихоньку все свои коробки для будущей выставки.

Надо заметить, что у людей я вызываю обычно две реакции: либо радость от того, что я живая, в философском смысле этого слова, либо настороженность и опасения, по той же причине. Местные хранители сначала отнеслись ко мне недоуменно. Какая-то дама, непонятного возраста, бегает по лестницам и таскает коробки. А здесь храм искусств, картины обычно висят по стенам и даже посетители иногда бывают. А эта «бегательница» пугает, что народу придет много, да еще дети будут, и выставит непонятно что, явно не Высокое искусство. Мне потом сказали, что считали нас кем-то вроде сатанистов. И тут мы принесли гроб…

Звонок.

— Стася, это Т. М. (директор особняка Румянцева). Мне сказали — вы принесли гроб! (пауза).

Я начинаю понимать, что мой диалог на лестнице начинает повторяться, и решаю его разнообразить:

— Да, хорошенький, с глазками!

Глазки явно вводят собеседницу в ступор. А я начинаю хвастаться своим гробом и объяснять важность этого объекта в детском фольклоре. Надо отдать должное Татьяне Михайловне, она смогла некоторое время выдерживать мое позитивное безумие. Но через несколько дней разговор продолжился.

— Педагогический отдел Петропавловской крепости, — услышала я нажим в голосе, —хочет узнать, — зачем вам гроб!

Я человек смешливый, но сдержалась. Так как все начинало напоминать рассказы Зощенко, я не смогла отказать себе в удовольствии дочитать рассказ до конца.

— Конечно, — ответила я, — я готова объяснить педагогическому отделу философскую и культурологическую составляющую гроба на колесиках на моей детской выставке.

И день настал. Мы пришли вдвоем, я, как историк и психолог, и Лена Сонина, доцент журфака университета. Посмотреть на гроб собралась толпа человек в 25. Как потом оказалось, многие, лет 20 проработав в Петропавловской крепости, ни разу не были в Особняке Румянцева. Их привел мой гроб!

— Это чудесно, сказала я. — Выставка еще не началась, а уже всего лишь один экспонат собрал столько народу. Но у меня есть и другие экспонаты.

И я начала речь о том, что примерно в 5 лет ребенок осознает смерть. И это довольно тяжелое переживание. И человеческая культура создала свои механизмы, чтобы сделать это переживание переносимым.

Первое, чему учится ребенок, — он учится бояться. При этом формируется тот уровень страха, который может выдержать его психика. Это важный этап, который нельзя игнорировать. Надо прожить свой страх волка или чудовища под кроватью. Надо проговорить его с родителями и даже проиграть. Лет семь назад у меня на психологической консультации маленькая девчушка создавала из всех стульев в комнате модель своей спальни и показывала, где темный паук, а где Баба Яга. Она весело скакала, вступая со страшным миром во взаимодействие, а мама потихоньку успокаивалась, так как видела, что этот страх переносим девочкой. Последние пол года ребеночек, манипулируя беспокойством мамы, поселился в спальне у родителей, символически (но вполне успешно) кастрировав папу. После консультации девочке стало легче спать у себя, а маме — легче сказать «Нет».

 

Есть прекрасное описание работы со страхом у Лидии Чуковской в книге «Памяти детства: Мой отец — Корней Чуковский»:

«— Папа, — говорю я, переминаясь от нетерпения с ноги на ногу, понимая, что ему хочется поиграть со мной не менее, чем мне с ним, — папа! Посади меня на шкаф.

Он отступает на шаг. Грозно глядит со своей высоты. Наклоняется. Перед моим носом назидательно закачался длинный палец.

— Учишь вас, учишь! Проси как следует.

Игра началась. Я жажду испытаний и ужасов: пострашней, поужасней, а кончилось чтобы все хорошо. Более всего на свете я боюсь высоты. Потому и прошусь не куда-нибудь, а на вершину высоты, под самый потолок, на шкаф.

— Глу-бо-ко-у-ва-жа-е-мый папаша! — говорю я по складам, как положено в этой игре. — По-са-ди меня, пожалуйста, на шкаф!(Обратите внимание, что Чуковский вводит в игру почти заклинание, которое начинает действие, и оно же может его завершить. — С. С.)

— То-то же! — Палец исчезает. — А вниз не запросишься?

— Нет.

— Так и будешь теперь всю жизнь жить на шкафу?

— Жить на шкафу.

Он берет меня под мышки, минуту раскачивает, потом сажает на шкаф и сразу большими шагами уходит из комнаты прочь. И закрывает за собой дверь, чтобы страшнее.

Я сижу. Мне страшно. Как чужие, болтаются над пропастью мои бедные ноги. Я решаюсь одним глазом заглянуть туда, вниз, в пропасть. Там, на полу, желтый линолеум с черным узором. Вот упаду и разобьюсь вдребезги, как чайная чашка. И зачем это я попросилась на шкаф! Никогда мне уже больше не пробежаться по песку, не сесть вместе со всеми обедать… Все купаются, играют в пятнашки, и он вместе с ними… а я? Я живу на шкафу. И никогда, никогда не буду больше вместе с другими бросать плоские камни в море и подсчитывать, сколько раз камень подскочит, и никогда уже больше он не позовет меня устраивать плотину на нашем ручье!

— Папа!

Молчит.

— Папа!

Не отвечает. Ушел, позабыл обо мне и оставил меня здесь на всю жизнь…

Глядеть вниз — страх пробирает. Вверх — тоже, там потолок, там самая и есть высота высоты. Он нас отучает бояться, меня и Колю. Велит лазить по раскидистым соснам. Выше. Еще. Еще выше! Но тогда он сам стоит под сосной и командует, и можно держаться за его голос.

Сижу, скованная страхом, поглядывая на свои никчемные ноги. Одна.

— Глубокоуважаемый папаша, — пробую я, ни на что не надеясь, — сними меня, пожалуйста, со шкафа. Мне здесь не понравилось жить. Пожалуйста!

Его шаги! Он тут! Он только притворялся, что ушел далеко! Он входит, берет меня под мышки, раскачивает, подбрасывает и опускает на пол. Какое счастье! Я опять на полу, где все люди, и могу бежать куда хочу».

 

И я рассказывала о детском смехе и черных стишках, о Пиковой даме и пресловутом гробе. Лица начали улыбаться, особенно напряженные и внимательные из педотдела стали вступать в диалог, а я чувствовала себя на очередном тренинге, а не на лекции. Вот он — страх смерти, боль и ужас, которую не переработали, а заморозили. И грела, как могла, чтобы начинал хоть по миллиграмму выходить, пусть не через психологию, так хоть через культурологию, страх смерти. Но грела плохо…

Среди уже всеобщей благости неожиданно вскочила одна дама с напряженным лицом:

— Нет, я не понимаю. Я помню, мы же все были пионерами, мы стояли у вечного огня! И никаких гробов там не было!

Я задохнулась от неожиданной логики. Во-первых, гроб там был, во-вторых, при чем тут это! Дама продолжала:

— Вот я спросила у батюшки! Я ему сказала: на выставке по детству будет гроб! И он ответил... — она безмолвно покрутила пальцем у своего виска и с вызовом уставилась на меня.

Я почувствовала, что мое человеколюбие начинает давать трещину и я сейчас бабахну сарказмом по воробьям:

— Меня не очень убеждает глубокомысленный аргумент батюшки, — начала я. Но тут, оттесняя меня плечом, спасая даму, вступила в бой Лена.

—  Я хочу заметить, что по данной тематике, связанной с детским фольклором, написаны 3 докторских, 10 кандидатских, проведено несколько научных конференций. — И она продолжала и продолжала, вводя в аргументацию по спасению гроба на колесиках методологичность и академический флер.

Все вновь расслабились, заулыбались и стали ерзать, подавляя возникшую тягу к кофе и печенью. Но не тут-то было!

— Вы меня не убедили, — заявила решительная дама. Давайте голосовать, кто за гроб…

— Лягте или встаньте? — подумала я.

И вот это «давайте голосовать», вынырнувшее из глубин памяти, столь знакомое всем, родившимся в СССР, возбудило даже педагогический отдел Петропавловской крепости. Народ загомонил, стал отплевываться, ругаться и пошел пить кофе, по дороге приветствуя появления гроба на колесиках на выставке. А дама? Дама в дальнейшем наблюдала за тем, что происходит на выставке, видела наш с Леной бесконечный труд, видела радостные лица посетителей и в конце концов перепостила мое выступление в газете о детских страшилках. Извинения приняты, да и не за что извиняться, у каждого из нас свой страх смерти. И кто как может, тот так и справляется.

 

PS.

Выставка прошла хорошо. Было много народу, нас благодарили за детские дневники, плакали и смеялись над детскими коллекциями, баловались в зале «Поход» и ходили на лекции по культурологи детства. И даже то, что, в нарушение предварительных договоренностей, основная часть денег ушла в карман Петропавловской крепости, не испортила мне обедню. Ну побурчала я месяц, но ведь в конце концов вышла в ноль по затратам, и то хлеб:)! Зато сколько детей, хохоча, залезали в гроб и говорили родителям: «Я такую страшилку знаю…»

Надо бы где-то еще такую выставку устроить…

Чего гроб зазря стоит!

Станислава Смагина